Храм св. Троицы в Серебряниках.

Пятница, 25.05.2018, 06:15

Приветствую Вас Гость | RSS | Главная | Регистрация | Вход

Главная » 2018 » Март » 29 » ДЛЯ САМЫХ МАЛЕНЬКИХ: ДЕТСКАЯ АТЕИСТИЧЕСКАЯ ЛИТЕРАТУРА В СССР
23:20
ДЛЯ САМЫХ МАЛЕНЬКИХ: ДЕТСКАЯ АТЕИСТИЧЕСКАЯ ЛИТЕРАТУРА В СССР

Заложник свободы

 

«Насилие» можно назвать одним из действующих лиц другой атеистической детской книжки – «Чудотворная» Владимира Федоровича Тендрякова. Несмотря на то, что повесть В.Ф. Тендрякова не меньше смахивает на агитку, чем «С тобой товарищи», в ней автору получается глубже проникнуть в сам характер отношений советских верующих и атеистов. Здесь общество в лице учительницы Прасковьи Петровны борется с куда более сильным врагом, чем наивные сектанты. Здесь враг – умные, умеющие жить по советским законам (в том числе и по неписаному закону «малого насилия») православные. Вот как изображен в повести их «идеолог» отец Дмитрий:

 

 

«Этот батюшка не только хорошо уживается с советскими законами, он ладит и с современными взглядами на жизнь. Попробуй-ка его копнуть: он и за прогресс, и за мир во всем мире, с первого же толчка готов, верно, кричать “анафему” зарубежному капиталу. Во всем покорен, со всеми согласен и только хочет малого: чтоб Родя Гуляев (мальчик, главный герой. – Н.Х.) верил во всевышнего, был терпим ко всякому злу, признавал небесные и земные силы. Из-за этого-то “малого” и начинается война. И тут седенький старичок, играющий сейчас металлическим портсигаром с изображением кремлевской башни на крышке, – враг Прасковье Петровне. Вот он сидит напротив, ласково глядит, вежливо улыбается. Интересно бы знать одно: сознает ли он сам, что они друг другу враги (sic!), или не сознает?.. Трудно догадаться».

 

Установка одна: верующий – абсолютно Другой, он никогда не сможет стать частью «нормального» общества

Враг может и не догадываться, что он враг. Он является таковым по определению, по своему онтологическому статусу. Ни при каких обстоятельствах он не может быть нормальным членом общества. И здесь раскрывается самая суть любой подобной атеистической литературы. За всеми рациональными доводами там скрывается всего лишь одна установка – верующий есть абсолютно Другой, он никогда не сможет стать частью «нормального» общества. Именно это стремится донести до бабушки Роди Гуляева учительница Прасковья Петровна: на вопрос бабушки: «Господи! Да разве нельзя ему в бога веровать и жить, как все?» – учительница уверенно отвечает: «То-то и оно, что нельзя. Время Пантелеймонов-праведников отошло».

Именно бабушка – старуха Грачиха – и школьная учительница являются главными антагонистами данной книги. Между ними идет основной конфликт. Грачиха – старая («старуха», «бабка»), автор прямо указывает, что ей за 60 лет. Но каков возраст ее идейного «врага»? Неизвестно. Говорится только, что Прасковья Петровна «тридцать лет», «с основания колхоза» работает в школе, и мы можем предположить, что ей никак не меньше 50[3]. Вот только ее нигде никогда не называют ни старухой, ни бабкой. Старость в книге не возраст, а идеологическая характеристика, запись в личном деле. Старость – это связь с религией, которой «будущее грозит тленом и забвением». И вновь, как и в повести «С тобой товарищи», автор проговаривается. В пафосном монологе учителя мы слышим истинную причину столь неустанной борьбы:

 

«– Мы никого, Прасковья Петровна, не тянем к православной вере за уши, – заявил он (священник. – Н.Х.) с достоинством. – Наш долг лишь не отворачиваться от людей.

 

– Если бы вы тянули за уши, тогда наш разговор был бы более простой. Вы существуете, этого уже достаточно. Но как бы вы ни притворялись, как бы вы ни успокаивали себя, что ваше добро и ваша вера с нашей (sic!) сладится, все равно вы знаете: будущее грозит вам тленом и забвением. Не примите это как личную обиду».

Именно верой является для Прасковьи Петровны атеизм, она сама это знает и потому не может допустить, чтобы другие веры мешали ее «миссионерству».

Однако, как и любая война, борьба с верующими на страницах книги В.Ф. Тендрякова имеет свои законы – закон насилия вербального и физического. И здесь оказывается, что верующие в нем разбираются не хуже, чем атеисты. Однажды поведение учительницы, выраженное в классических приемах «hate speech» – «языка вражды»: введение ложной идентификации верующих, ложной атрибуции и т.д., – сталкивается с открытой агрессией со стороны верующих, в частности асоциального элемента Акиндина Пояркова.

В этих условиях, понимая, что проигрывает, школьный педагог просит помощи в райкоме, где ей предлагают пойти на крайние меры.

«Кучин (парторг. – Н.Х.) сидел, большой, нахохлившийся, глядел на свои крупные руки, выброшенные на стол.

– Тут я вижу только один выход. Надо этого мальчика как-то очень осторожно отделить от родителей. На время, пока у тех не пройдет угар».

Сложившаяся ситуация лучше всего может быть описана термином, предложенным итальянским философом Джорджо Агамбеном, – «состояние исключения». Важно понимать, что подобное состояние, которое в русском языке скорее соответствует понятию чрезвычайного положения, не является особой формой юридической реальности, но уже находится за ее пределами. Вначале забрать ребенка, а потом подводить под это юридические нормы – это уже полное беззаконие.

Но что же с мальчиком? Чего хочет он? Ничего. Отдыхать и быть ребенком: «выловить матерую, перезимовавшую лягушку, привязать к ее лапке нитку, пустить в озерцо, глядя, как уходит она, обрадовавшаяся свободе, вглубь, во мрак непрозрачной воды, а потом взять да вытащить обратно – шалишь, голубушка, ты теперь у нас работаешь водолазом, расскажи-ка, что видела в воде».

 

Как бы нелепо ни звучало желание Родьки, оно – то, чего он по-настоящему хочет. И главное, Родька Гуляев явно не жаждет быть в центре взрослого конфликта, которого он толком даже не понимает. Он не атеист и не верующий. Пионерский галстук он носит в кармане, так же как и крест, который дала ему бабушка. Родька просто ребенок, который оказался в тисках двух самоидентификаций, и общество (не верующие, а именно советское, атеистическое общество) не дает ему их совместить. Тут важно отметить, что мальчик и не против носить крест, но голову ему постоянно сверлит одна мысль: увидят крест – засмеют.

 

Крест на груди мальчика – признак болезни: «вот он зудит сейчас, его надо прятать, как нехорошую болячку»

«Под рубашкой, под выцветшим пионерским галстуком жжет кожу на груди медный крестик. Сиди на уроках и помни, что ни у кого из ребят нет его… Играй на переменках, помни, если будешь возиться, чтоб не расстегнулась рубаха: увидят – засмеют…»

Страх перед обществом в лице деревенских мальчишек и одноклассников – вот главное обоснование родькиного атеизма.

Крест на груди мальчика автором описывается как признак болезни: «вот он зудит сейчас, его надо прятать, как нехорошую болячку (sic!) на теле».

И даже вмешательство деревенской учительницы не приносит мальчику исцеления. В ходе конфликта педагогу даже на время удается забрать мальчика из дома, но и оказавшись у Прасковьи Петровны, он чувствует себя как «арестант не арестант, а вроде этого». Автор, конечно, пишет, что это для Родьки спасение, что здесь ему будет лучше. Но через все эти строки сквозит фальшью. Ну не может человек, вырвавшись из лап смертельной опасности, а именно такой и предстает в повести религия, чувствовать себя как в тюрьме. Или может? Если вспомнить, что полотно повести – это максимально милитаризированная реальность, где кругом «враги», то сразу можно догадаться, кто в этих условиях способен чувствовать себя «вроде арестанта». Конечно, заложник. В отличие от пленного, к нему могут относиться очень даже хорошо, но свободу ему не обещают. Вот и получается, что Родька заложник – заложник в войне атеистов против религии. И таких маленьких заложников были тысячи по всему Советскому Союзу.

Выхожу один я на дорогу…

Хрущевские гонения стали еще одной печальной страницей в жизни Русской Церкви. На фоне оттепели, которая пахнула на советских граждан ветерком свободы, они выглядели еще омерзительнее, лицемернее, чем сталинские. В условиях многочисленных реабилитаций разнообразных «право-левых уклонистов» советская политика нуждалась в новом внутреннем враге. Им снова стали верующие. Они были врагами в 1930-х, были врагами в 1920-х, стали ими и теперь. «Верной дорогой идете, товарищи!» – с плаката 1961 года одобрял «старый новый» хрущевский курс дедушка Ленин.

Но история распорядилась иначе, и уже в 1984 году в предперестроечном фильме «Покаяние» одна из героинь второго плана словно бы вступает в диалог с Владимиром Ильичом:

«– Скажите, эта дорога приведет к храму?

– Это улица Варлама. Не эта улица ведет к храму.

– Тогда зачем она нужна? К чему дорога, если она не приводит к храму?»

И, казалось бы, старый путь уже давно брошен. Нет уже и в помине того государства. Но никуда не делись старые мифы. Все так же они живы в нашем обществе и в нас самих. И снова мы слышим про врагов-попов, про «яд» религии. Но все новоявленные «учителя» атеизма (а правильнее сказать: «бытового атеизма»), вроде А.Г. Невзорова, администраторы атеистических сообществ в социальных сетях или особо рьяные антицерковные журналисты не придумывают ничего нового, раз за разом воспроизводя старый советский антирелигиозный нарратив. Даже языковые клише, которые используют современные борцы с «религиозным дурманом», были унаследованы ими от советской идеологической машины. Так, например, все тот же А.Г. Невзоров в одном из своих интервью говорит, что Русская Православная Церковь – это «свирепая и экстремистская организация, прикрывающаяся всякими милыми словечками»[4]. Разве это не парафраз речи деревенской учительницы Прасковьи Петровны, которая видит в священнике опаснейшего врага, что «ласково глядит, вежливо улыбается»? А слова: «Я ничего не имею против вашей веры, пока вы ее носите в себе молча» – закрепленной записи[5] многомиллионного сообщества «Атеист» в сети «ВКонтакте» – разве не прямая калька с советской установки «молись, но не крестись»?

Да, наследственность налицо. В ней же причина столь стремительной популярности современного бытового атеизма. Лишь чуть-чуть изменив свое позиционирование, что вызвано потерей былого государственного статуса, он продолжает говорить на своем прежнем языке. Этому языку нас учили 70 лет, в том числе и при помощи атеистических детских книжек. Именно они формировали у юного читателя мифы о вере, подменяя в его сознании образ реальной религии на ее изощренную имитацию. Именно они рождали в душах маленьких октябрят и пионеров страх перед верующими: хитрыми, жестокими, фанатичными и беспринципными. А, как известно, детские страхи самые стойкие. Сможет ли наше общество изжить из себя этот страх? Должно изжить.

 

Никита Хазов,
сотрудник Аналитического центра святителя Василия Великого

 

28 марта 2018 г.

Просмотров: 13 | Добавил: zvon | Рейтинг: 0.0/0

Меню сайта

Форма входа

Поиск

Календарь

«  Март 2018  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
262728293031

Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0